Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

А вот что писала в семидесятые годы прошлого века филолог Наталья Долинина: «Мне не жалко маленькую княгиню. Меня, как и князя Андрея, раздражает ее болтовня, ее хорошенькое личико, мне не жалко, когда муж почти выгоняет ее из своего кабинета и когда оставляет в Лысых Горах, и позже, когда она умрет. Потому не жалко, что очень уж она довольна собой. Всегда, везде довольна собой. Он мучается. Казнит себя, думает, ищет — у нее все решено, все ясно». Здесь автор высказывания заражен точкой зрения князя Андрея, причем еще и жестко абсолютизирует ее; надеюсь, Андрей был столь категоричен лишь в самые мрачные минуты.[6]

В 1–1-VI, когда Долохов балансирует на окне, происходит следующее.

Пьер опять закрыл глаза и сказал себе, что никогда уж не откроет их. Вдруг он почувствовал, что все вокруг зашевелилось.

Александр Жолковский и Юрий Щеглов называют этот момент «затемнением».[7] Затемнение в прямом смысле слова следует здесь в советском фильме, нам предлагается пустой темный кадр. Причем несколькими строками раньше в том же абзаце мы со стороны видели Пьера закрывающим лицо руками, а тут «видим» то же самое «изнутри» героя. Получается, что цель Толстого — дезориентация читателя, бесконечное усложнение точки зрения, а не ее непротиворечивая фиксация.

Читаем еще девятнадцать глав

Двоение именинниц и первые ретроспекции. 1–1-VII

а)

В конце петербургских глав пути центральных героев расходятся. Оба — и Пьер, и Андрей — едут каждый к своему отцу. Московские главы — их 15 — расположены на «пути Пьера», появляется он в них не сразу.

Между шестой и седьмой главами прошел минимум месяц. Начался роман в июле 1805-го, это сразу сообщено в 1–1-I. Правда, в 1–1-VI возникает вдруг — в тот же день — «июньская ночь». Это один из уймы примеров пренебрежительного отношения Толстого к истории и хронологии. Может быть, действие начинается на переломе июня и июля (Лукка и Генуя стали «поместьями фамилии Бонапарте» именно в июне), а датируется событие с точки зрения настолько верховного рассказчика, что календарная мелочь в несколько дней не имеет значения. Если речь о рубеже июня и июля, то прошло даже почти два месяца: московские главы начинаются в день ангела двух Наталий, «графинюшки» Ростовой и ее дочери, который отмечается 26 августа по юлианскому календарю («по старому стилю»).

Кинематографистам такая длинная пауза не нужна. В американском фильме действие сразу происходит в Москве, и князь Андрей уводит Пьера к умирающему отцу прямо с вечеринки у Анатоля; в английском князь Василий увозит Пьера в белокаменную на следующее утро после пари Долохова. В тексте же, напротив, этот временной разрыв важен, он увеличивает «пространство» романа, в книгу как бы входят и те закадровые события, что упомянуты мельком (например, что гвардия вышла в поход 10 августа), читатель должен четко ощущать, что, несмотря на размах повествования, большие куски жизни героев остаются вне зоны непосредственного внимания, но тоже принадлежат «Войне и миру».

Машина текста, движущаяся с торможениями и препинаниями, в 1–1-VII дважды сдает назад, включается ретроспекция. Рассказано о производстве Бориса в гвардию (но в адъютанты Анна Михайловна пропихнуть его не смогла), сообщено, как Безухов, Курагин и Долохов позабавились с медведем после вечеринки (привязали к зверю квартального надзирателя и запустили тандем плавать в речке Мойке), стало известно, как наказаны хулиганы (Пьер выслан «в Москву», Анатоль выслан «из Петербурга», Долохов разжалован в солдаты).

Все эти истории из скобок как бы недорешены или решены половинчато, напоминают застывшие в полудвижении качели. Борис выиграл, но не весь куш; высылка «в Москву» — наказание, но такое, эрзац; квартальный пострадал, но спасен; и весь агрегат из медведя и человека напоминает фантасмагорические качели. Реально пострадал Долохов, в солдаты — дело серьезное, у условного первочитателя, ранее не сталкивавшегося с книгой Толстого, напрашивается прогноз, что, упав, Долохов вернется и взлетит, что разжалование — лишь первый такт движения, чреватый обратным тактом. И решение Борисом проблемы статуса порождает новую проблему: нужны деньги на гвардейский мундир, потому он задержался пока в Москве, — и движет книгу дальше.

Может быть, и появление июньской ночи после июльской — это не ошибка в том классическом смысле, что автор мог бы ее заметить и исправить. Текст вздрогнул, будто пиратская телетрансляция застряла и быстро пришла в себя, зажевав, однако, пропущенные секунды. Текст передернулся, ведомый некоей внутренней логикой, заставил читателя чуть-чуть споткнуться.

Как и петербургские главы, московские начинаются с описания светской ситуации: мы попадаем в гостиную Ростовых, в центре гостиной — графиня, принимающая гостей. М-ль Шерер управлять веретенами помогали Лиза Болконская и Элен, здесь в роли помощницы — княгиня Друбецкая. Нам вновь рассказывают о важности ритуалов — «Начался тот разговор, который затевают ровно настолько, чтобы при первой паузе встать, зашуметь платьями, проговорить: „Je suis bien charmée; la santé de maman… et la comtesse Apraksine“ и опять, зашумев платьями, пройти в переднюю, надеть шубу или плащ и уехать»; шуба в августе, надо думать, возникла, чтобы подчеркнуть всесезонность ритуала. Граф говорит с гостями с одинаковым выражением на полном лице. Контраст с Шерер: во второй главе она приветствовала Пьера поклоном, «относящимся к людям самой низкой иерархии в ее салоне», — а в характере Ильи Андреевича подчеркивается ровное отношение к «низшим» и «высшим».

Вот крупным планом очередные гости.

— Марья Львовна Карагина с дочерью! — басом доложил огромный графинин выездной лакей, входя в двери гостиной.

В «огромном выездном лакее» легко увидеть рифму к анекдоту Ипполита из 1–1-IV, в котором бедная московская барыня использовала в качестве выездного лакея крупную переодетую служанку. И невозможно не обратить внимание на фамилию Карагины, парадоксально близко — для вымышленной книжки — стоящую к фамилии Курагины. Кэтрин Б. Фойер недоуменно писала[8], что абсолютно необъяснимо, зачем Толстому понадобилась фамилия, которая заставляет читателя путаться. А объяснение самое простое: именно для путаницы и понадобилась.

Схожего рода затруднение — это двоение именинниц, одинаковые имена матери и дочери. Кинематографисты этого двоения стараются избежать. «Я навещу Ростовых, у Наташи сегодня именины», — сообщает Пьер в британском сериале, выпрыгивая из кареты князя Василия (в оригинале Пьер вряд ли помнит Наташу: когда он уехал за границу, ей было года три-четыре), «Ма шер именинница» — приветствует граф Ростов Наташу в советском кино, а имя Ростовой-старшей на передний план не выносится. А вот создатели театрального спектакля, продукта, адресованного более начитанной публике, напротив, обыграли этот факт, вложив в уста Ростова-старшего отсутствующую у Толстого формулу «именинница-дочка и именинница-мама», причем граф еще